"Публика имеет право знать разные мнения..."

«То, что ты называешь “все порочить”, мы, в Отделе новостей, считаем вполне законной манерой подвергать вещи сомнению – публика имеет право знать разные мнения. Репортеры обязаны задавать вопросы политикам и бюрократам и подвергать сомнению все, что нам говорят, это ведь хорошо. Правительство врет и мошенничает – это же факт: и демократы, и республиканцы, и либералы, и социалисты, и консерваторы. Стоит им прийти к власти, они тотчас начинают этим заниматься. Да, конечно, мы, люди, выуживающие новости, иной раз бываем резковаты, а порой – признаюсь – заходим слишком далеко. Но с нашей помощью выявляется уйма бесчестных поступков и лицемерия – что в прошлом сходило с рук властям предержащим. Так что благодаря более резкой манере освещения новостей, начатой телевидением, наше общество стало немного лучше, чуть чище, а принципы, которых держится наша страна, – ближе к тем, какими они должны быть. Что же до президентов, папа, то если кто-то из них выглядит мелковато – а большинство именно так и выглядит, – этим они обязаны только себе. Да, безусловно, мы, журналисты, время от времени этому способствуем, потому что мы скептики, а иногда и циники, и часто не верим подслащенной водичке, которой поят нас президенты. Но грязные дела, которые творятся в коридорах власти – во всех коридорах власти, дают нам достаточно оснований вести себя так, как мы себя ведем».

Артур Хейли. Вечерние новости

"А теперь и этому приходит конец - и этому тоже..."

«И после этого Клайду осталось жить всего две недели. Об этом  последнем и окончательном решении сообщил ему тот же Мак-Миллан,  но  в  присутствии его матери, по лицу которой Клайд все понял  еще  прежде,  чем  Мак-Миллан начал говорить, и она снова повторила ему, что он должен искать  прибежища в боге, спасителе нашем. И вот он ходит взад и вперед по тесной камере, потому что покой и неподвижность для него теперь невыносимы. Сейчас, когда окончательно и бесповоротно решено, что он умрет через несколько дней, у него появилась потребность еще раз вспомнить  всю  свою  неудачную  жизнь. Юность.  Канзас-Сити.  Чикаго.  Ликург.  Роберта  и  Сондра.  Как  быстро проносилось перед его умственным взором  все,  что  было  связано  с  ними обеими. Немногие, короткие, яркие мгновения. Его  желание  продлить  их  - властное желание, всецело захватившее его тогда в Ликурге, после встречи с Сондрой, - и потом это, это! А теперь и этому приходит  конец  -  и  этому тоже... Да ведь он еще почти и не жил: уже два года он томится  в  давящих стенах тюрьмы. Но и здесь  ему  осталось  лишь  четырнадцать, тринадцать, двенадцать, одиннадцать, десять, девять, восемь зыбких, лихорадочных дней. Они уходят... уходят... Но жизнь... жизнь... как же так: вдруг  не  станет жизни - красоты дней, солнца и дождя,  работы,  любви, энергии,  желаний? Нет, нет, он не хочет умирать. Не хочет. Зачем все эти разговоры матери и Мак-Миллана о том, что нужно уповать на милосердие божие и думать только о боге, когда главное - это сегодня, сейчас?! А Мак-Миллан  утверждает,  что только во Христе и в загробной жизни истинный мир. Да, да...  но  все  же, разве он не мог сказать губернатору... разве он не мог  ему  сказать,  что Клайд не виновен или не совсем виновен, - только в ту минуту так взглянуть на это, - и тогда... тогда... быть может, губернатор заменил бы ему  казнь пожизненным заключением... быть может... Он спросил у  матери  (умолчав  о своей исповеди),  заступился  ли  преподобный  Мак-Миллан  за  него  перед губернатором, и она ответила, что он говорил об искреннем смирении Клайда перед господом, но не сказал, что  он  не  виновен.  И  Клайд  думал:  как странно, что Мак-Миллан не сумел заставить себя сделать для  него  больше! Как грустно! Как ужасно! И неужели никто никогда не поймет, не оценит  его человеческих страстей - пусть дурных, пусть слишком человеческих, но  ведь и многих других они терзают так же, как и его».

Теодор Драйзер.Американская трагедия

"Они были плохо сконструированы. Они были непредсказуемы. Они были недолговечны..."

«Во время одно жили на Тральфамадоре существа, совсем не похожие на машины. Они были ненадежны. Они были плохо сконструированы. Они были непредсказуемы. Они были недолговечны. И эти жалкие существа полагали, что все сущее должно иметь какую-то цель и что одни цели выше, чем другие. 

Эти существа почти всю жизнь тратили на то, чтобы понять, какова цель их жизни. И каждый раз, как они находили то, что им казалось целью Жизни, эта цель оказывалась такой ничтожной и низменной, что существа не знали, куда деваться от стыда и отвращения. 

Тогда, чтобы не служить столь низким целям, существа стали делать для этих целей машины. Это давало существам возможность на досуге служить более высоким целям. Но даже когда они находили более высокую цель, она все же оказывалась недостаточно высокой. 

Тогда они стали делать машины и для более высоких целей. И машины делали все так безошибочно, что им в конце концов доверили даже поиски цели жизни самих этих существ. Машины совершенно честно выдали ответ: по сути дела, никакой цели жизни у этих существ обнаружить не удалось. Тогда существа принялись истреблять друг друга, потому что никак не могли примириться с бесцельностью собственного существования. 

Они сделали еще одно открытие: даже истреблять друг друга они толком не умели. Тогда они и это дело передоверили машинам. И машины покончили с этим делом быстрее, чем вы успеете сказать "Тральфамадор"».

Курт Воннегут. Сирены Титана

"Все возможно, даже невозможное..."

«Каждый день наука открывает что-нибудь новое, неожиданное, фантастическое,  то, что еще вчера казалось немыслимым! Поэтому всякий раз, когда я вижу больного, на котором другие врачи поставили  крест, в  моем  сердце  вспыхивает  гнев: почему я  не знаю спасительного  средства завтрашнего, послезавтрашнего дня? Но в то же время  не  угасает  надежда: а вдруг в последнюю  минуту  это  средство  найдут -  и  жизнь  человека будет спасена? Все  возможно, даже невозможное, ибо  там, где перед наукой сегодня заперты все двери, завтра может приоткрыться одна из них. Если старые методы оказываются безуспешными, надо  искать новые, а где не помогает наука,  там всегда еще  можно  надеяться на чудо. Да, да, настоящие  чудеса случаются  в медицине, и в наш век электричества, вопреки всякой логике и опыту, иной раз нам самим удается спровоцировать  такое  чудо.  Поверьте  мне, я  не стал бы мучить девочку  и самого себя,  если  бы  не  надеялся добиться решительного улучшения. Признаюсь, это очень трудный, упрямый случай  - прошли годы,  а я не достиг того, чего ожидал. И тем не менее у меня не опустились руки».

 Стефан Цвейг. Нетерпение сердца.

"В общем, тесты были нормальные..."

"Сначала тестирование показалось более приятным делом, чем мог ожидать уважающий себя летучий жокей. Кандидату вручали кислородную маску и высотно-компенсирующий костюм, помещали его в барокамеру и уменьшали давление, имитируя высоту шестьдесят пять тысяч футов. От этого все тело словно бы стягивалось ремнями, и добровольцу приходилось усиленно выдыхать, чтобы втянуть в легкие свежий кислород. Особенно неприятно было то, что ему не говорили, сколько времени он проведет в установке. Каждого из кандидатов усаживали в небольшую, совершенно темную и звуконепроницаемую комнату без окон — камеру потери чувствительности — и запирали дверь, опять-таки не сказав, сколько времени он там проведет. Оказалось, три часа. Каждого из них заталкивали в огромный аппарат вроде миксера, в котором тело вибрировало с чудовищными амплитудами и бомбардировалось звуками мучительно высокой частоты. Каждого клали на корпус машины, которую называли «ящиком идиотов». Это было что-то вроде имитатора или тренажера. Подавалось четырнадцать разновидностей сигналов, и кандидат должен был отреагировать на них, нажимая нужные кнопки или двигая переключатели. Но лампочки начинали вспыхивать так быстро, что ни один человек на свете не успел бы отреагировать. Наверное, это был тест не только на реакцию, но и на настойчивость или способность справляться с отчаянием.

В общем, тесты были нормальные."

Том Вулф. Нужная вещь

"Ответ мне дала сама жизнь..."

«В первый раз тогда поняв ясно, что для всякого человека и для него впереди ничего не было, кроме страдания, смерти и вечного забвения, он [Левин] решил, что так нельзя жить, что надо или объяснить свою жизнь так, чтобы она не представлялась злой насмешкой какого-то дьявола, или застрелиться.

Но он не сделал ни того, ни другого, а продолжал жить, мыслить и чувствовать и даже в это самое время женился и испытал много радостей и был счастлив, когда не думал о значении своей жизни.

Что ж это значило? Это значило, что он жил хорошо, но думал дурно.

Он жил (не сознавая этого) теми духовными истинами, которые он всосал с молоком, а думал не только не признавая этих истин, но старательно обходя их.

Теперь ему ясно было, что он мог жить только благодаря тем верованиям, в которых он был воспитан.

"Что бы я был такое и как бы прожил свою жизнь, если б не имел этих верований, не знал, что надо жить для бога, а не для своих нужд? Я бы грабил, лгал, убивал. Ничего из того, что составляет главные радости моей жизни, не существовало бы для меня". И, делая самые большие усилия воображения, он все-таки не мог представить себе того зверского существа, которое бы был он сам, если бы не знал того, для чего он жил.

"Я искал ответа на мой вопрос. А ответа на мой вопрос не могла мне дать мысль, - она несоизмерима с вопросом. Ответ мне дала сама жизнь, в моем знании того, что хорошо и что дурно. А знание это я не приобрел ничем, но оно дано мне вместе со всеми, дано потому, что я ниоткуда не мог взять его.

Откуда взял я это? Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего и не душить его? Мне сказали это в детстве, и я радостно поверил, потому что мне сказали то, что было у меня в душе. А кто открыл это? Не разум. Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно".

"Да, гордость", - сказал он себе, переваливаясь на живот и начиная завязывать узлом стебли трав, стараясь не сломать их.

"И не только гордость ума, а глупость ума. А главное - плутовство, именно плутовство ума. Именно мошенничество ума", - повторил он».

Лев Толстой. Анна Каренина

«Но и самый смелый из нас боится самого себя».

« – А между тем, – своим низким, певучим голосом продолжал лорд Генри с характерными для него плавными жестами, памятными всем, кто знавал его еще в Итоне,  – мне думается, что, если бы каждый человек мог жить полной жизнью, давая волю каждому чувству и выражение каждой мысли, осуществляя каждую свою мечту, – мир ощутил бы вновь такой мощный порыв к радости, что забыты  были бы все болезни средневековья, и мы вернулись бы к идеалам эллинизма, а может быть,  и  к  чему-либо еще более ценному и прекрасному. Но и самый смелый из нас боится самого себя. Самоотречение, этот трагический пережиток тех  диких времен, когда люди себя калечили, омрачает нам жизнь. И мы расплачиваемся за это самоограничение. Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей  душе  и  отравляет нас. А согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление – это путь к очищению. После этого  остаются  лишь воспоминания  о наслаждении или сладострастие раскаяния. Единственный способ отделаться от искушения – уступить ему. А если вздумаешь  бороться  с  ним, душу  будет  томить  влечение к запретному, и тебя измучают желания, которые чудовищный закон, тобой  же  созданный,  признал  порочными  и  преступными. Кто-то сказал, что величайшие события в мире – это те, которые происходят в мозгу  у человека. А я скажу, что и величайшие грехи мира рождаются в мозгу, и только в мозгу».

Оскар Уайльд. Портрет Дориана Грея